Из книги «Исследования райхианской терапии. Вегетотерапия в характер-аналитической психологии». Хавьер Серрано Ортелано. Изд. Biblioteca Nueva. Мадрид, 2011.

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

Как мы уже видели, после смерти Вильгельма Райха некоторые пострайхианские психотерапевты продолжали использовать вегетотерапию в стиле Райха, но мы, придерживаясь его основных теоретических и клинических принципов, постепенно вводили некоторые изменения, в соответствии с опытом и конструктивным взглядом на новые течения современной мысли и новые психотерапевтические модели.

За последние годы это движение значительно эволюционировало как в области профилактического вмешательства в семейную и школьную системы, так и в клинической практике. В этой связи необходимо отметить:

  • Применение вегетотерапии в мире искусства — М. Вялимяки в Финляндии.
  • Работу по популяризации метода (Х. Волпи) и вклад в тему терапевтических отношений в вегетотерапии (К. Мело) в Бразилии.
  • Клинические исследования, проведенные Б. Блюменталем в Норвегии, Дж. Ферри в Италии и Ж.Л. Альбиной  во Франции.
  • Направление исследований и профилактической, образовательной и психосоциальной работы, которую проводит Испанская школа, следуя традиции В. Райха и его коллег, занимающихся оргономией, и которая ведется в настоящее время в рамках созданной Хавьером Серрано программы «Экология человеческих систем».

Я также должен особо отметить весомый вклад ныне покойного итальянского нейропсихиатра Федерико Наварро (Серрано, 2004, а), в особенности разработанную им клиническую систематику, позволившую упорядоченно и функционально использовать различные техники мышечного вмешательства, которые Райх применял в клинической практике в ходе вегетотерапевтической работы и которые Ф. Наварро назвал бы «воздействие»: «особые мышечные воздействия, вызывающие эмоциональные нейровегетативные реакции, способные вернуть здоровую психоаффективность, находившуюся в конфликте на протяжении всей жизни человека; воздействия совершаются в определенных условиях квалифицированным терапевтом» (Наварро,1990). Его систематика позволила вегетотерапии сформулировать и установить ясные и четкие принципы и быть принятой в качестве клинической модели.

Таким образом, также как в других моделях психотерапии, таких как психоанализ, совокупность определенных факторов, как то: культурные различия, конъюнктурные особенности, специфика подготовки специалистов, приводят к развитию особых и дифференцированных видов клинического вмешательства. Поэтому в настоящее время можно наблюдать различные способы применения характероаналитической вегетотерапии даже в пределах одной страны. Все это может сбить с толку пациентов, студентов и публику в целом, и мы как профессионалы несем ответственность за то, чтобы прояснить им ситуацию. Для этого необходимо признать эту реальность и всегда признавать, и уважать разнообразие практических подходов, если они согласуются с теоретической моделью, на которой основаны, а терапевты получили соответствующее образование. В то же время необходимо выявлять тех, кто не соответствует этим основным требованиям. Поэтому учебные заведения могут выполнять функцию гарантов этой реальности, способствуя развитию и росту клинической модели с одобренными и унифицированными направлениями исследований, распространения и обучения.

Лично я, опираясь на образование, полученное в S.E.Or. (Европейская школа Оргонотерапии), и главным образом на знания, переданные мне моим учителем Ф. Наварро, написал несколько статей, над которым я работал вместе с коллегами в рамках «Испанской школы Райхианской терапии» (Es.Te.R.). Хотя наша профессиональная деятельность («экология человеческих систем») включает в себя профилактическую помощь, клиническую работу и исследования, в данном случае, я буду говорить о развитии этой клинической практики, которую я определил, как «характероаналитическая психотерапия» по двум основным причинам.

Ее теоретические основы были сформулированы В. Райхом как «оргономический функционализм», о котором Ф. Капра говорил, как о «философской системе, весьма схожей с новой научной парадигмой по определению экологической» (Капра, 1996). Поскольку наша теоретическая модель связана с «новой парадигмой», наша точка зрения стремится быть холистической, системной и экологической, а широкие и качественные цели должны согласовываться с этой теоретической точкой зрения и с историей, мы называем себя «оргонотерапевтами» [1], (сущностными, энергетическими), но наша повседневная деятельность и наше конкретное положение в области здравоохранения, как с точки зрения методологической и отношенческой, так и деонтологической, является психотерапевтическим. Поэтому, принимая во внимание вклад В. Райха и других современных специалистов, мы применяем в различных терапевтических ситуациях «основные положения психоаналитической теории: существование бессознательных психических процессов, признание теории сопротивления и подавления, принятие сексуальности и Эдипова комплекса» (Фрейд, 1923), а также центральную роль явления «переноса» (Фрейд, 1912).

Следовательно, для нас важно установить эмпатические и последовательные психотерапевтические отношения, которые послужат основой для клинического вмешательства, в ходе которого человек сам постепенно осознает свои внутренние процессы, являясь активным участником своего процесса изменений в сопровождении специалиста.

Подобным же образом клинические средства вытекают из этого аналитического сеттинга, а также из фокуса его внимания – «характера». Поэтому мы будем использовать «психические» и «телесные» инструменты, поскольку В. Райх, определяя «характер» как «панцирь для Я» (Райх, 1936), объединил в этом понятии психосоматическую дуальность. Он устранил семантическую диссоциацию, возникающую при попытке описать отдельно психические защиты и соматические реакции или все относящееся к «телу» или «разуму». Потому что энергетическое нарушение затрагивает в большей или меньшей степени и психическую, и соматическую системы, поскольку дестабилизирует защитное равновесие (панцирь), то есть, характер. Понятно, что это равновесие или «невроз характера», эгодистония, само по себе подразумевает бессимптомное патогенное состояние, при этом оно угнетает «Я», ограничивая его потенциал: «Отсутствие признания заболевания – очень важный, хотя и не абсолютный, признак характерного невроза. Невротический симптомом переживается пациентом как инородная часть и вызывает у человека чувство, что он болен. Напротив, невротическая черта характера, такая, например, как чрезмерная аккуратность компульсивного характера или тревожная застенчивость истерического характера, органически встроена в личность. Можно жаловаться на застенчивость, но не чувствовать в этом признаков болезни. До тех пор пока характерологическая застенчивость не превратится в компульсивный церемониал, то есть, пока невротический характер симптоматически не обострится, человек не чувствует себя больным» (Райх, 1933).

Таким образом, термин «анализ характера» поддерживает целостность аналитической парадигмы с учетом вклада функционального райхианского дискурса и «психосоматической идентичности», и тогда нет нужды говорить о «телесной», «психотелесной» или «соматотерапии», которые в какой-то степени отражают эту диссоциацию: «Психика и сома суть две независимые взаимосвязанные инстанции (психофизический параллелизм). Я рассматриваю динамическое взаимодействие психики и сомы как функциональную психофизическую идентичность. Бессмысленно говорить о двух отдельных и независимых процессах, подчиняющихся собственным законам, или о частичной зависимости одного от другого. Напротив, мы попытаемся доказать, что основные психические и соматические функции абсолютно идентичны, поскольку это базовые жизненные процессы, которые при определенных условиях разделяются на противоречащие друг другу функции, поэтому нам необходимо говорить об антагонистической функциональной дуальности» (Райх, 1934, c).

Как мы уже видели в предыдущей главе, Райх пришел к выводу, что «любой анализ должен быть анализом характера» (Райх, 1933).

Поскольку в центре нашего внимания, как в профилактической, так и в клинической области находится характер, я считаю целесообразным использовать термин «Характероаналитическая психотерапия». Это, в свою очередь, позволяет нам охватить различные психотерапевтические ситуации, которые определяют нашу практику: кризисная психотерапия, краткосрочная психотерапия (краткосрочная характер-аналитическая психотерапия, (brief character-analytic psychotherapy, P.B.C.)) и глубинная психотерапия (Структурная характер-аналитическая вегетотерапия, (structural character-analytic vegetotherapy, V.C.E.)).

БОЛЕЗНЬ И ЗДОРОВЬЕ С БИОПСИХОСОЦИАЛЬНОЙ И ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЗИЦИИ

Мы опираемся на биопсихосоциальную концепцию В. Райха, в соответствии с которой, предрасположенность к заболеванию или к здоровому состоянию зависит от взаимосвязи следующих трех основных факторов.

Здоровье, общее и сложное понятие, скорее является желаемой целью, чем осязаемой линейной реальностью, поскольку мы живем в социальной системе, где модуляторы стресса, а значит и риска, постоянны.

Социальное устройство является первопричиной эмоционального страдания и психосоматических нарушений, потому что оно основано на производственной системе, в которой прибавочная стоимость, иерархия, эксплуатация и подавление сексуальности (но не «секса») и эмоций остаются главными чертами и продолжают существовать благодаря стратегиям культуры и маркетинга, поощряющим «ложные» потребности граждан, стимулируя дикое и чрезмерное потребление, заставляющее работать еще усерднее, и тем самым, укрепляя конкурентную динамику и нечеловеческие отношения, которые проецируются на семейные и образовательные системы, а те, в свою очередь, поддерживают такое состояние дел.

В действительности, как мы уже видели в предыдущей главе, поскольку процесс нашего созревания (онтогенез) проходит в системах, отражающих описанную социальную реальность и далеких от экологичного функционирования, он характеризуется четкой предрасположенностью к болезни и процессу возникновения панциря, что уничтожает нашу способность к саморегуляции, ограничивает наше восприятие, способность получать удовольствие и «быть человеком», по словам А. Бергсона.

«Здоровый» организм — это такой организм, который в своем (онтогеническом) развитии производит «необходимую интеграцию всех своих телесных функций в единую систему» (Райх, 1948). Это бы произошло, если бы во время развития установились близкие, нежные и любящие отношения в теплой и защищенной атмосфере, созданной надежной и благоприятной семейной экосистемой, «любящей».

Напомним, что последние исследования подтверждают то, о чем Райх уже догадывался и наблюдал на своей «кушетке», а именно, эмоциональные и психосоматические последствия недостатка контакта, любви, эмоциональной и телесной доступности в течении первых месяцев жизни. Мы видим, как это отражено в теории «привязанности» (Боулби, 1969), «аффективной основы» (Карбальо, 1952, 1984), «континууме нежной близости» (Серрано, 1994, b) и у других исследователей: «Сенсорная стимуляция, которую связывают с аффективным социальным взаимодействием, создает модель психофизиологического отклика, вызывающего седативный эффект, расслабление, уменьшает адренергетическую симпатическую активность и повышает тонус блуждающих нервов (парасимпатических). Она делает возможным метаболическое и эндокринное развитие, которое способствует накоплению питательных веществ и созреванию. Я считаю, что высвобождение окситоцина из нейронов немногочисленных клеток в паравентрикулярном ядре (ПВЯ, paraventricular (PVN)) в ответ на данную сенсорную стимуляцию определяет эту модель действия в области гипоталамуса» (Увнас-Моберг, 1997).

Такие первичные нежные отношения, подкрепленные последующим ростом и развитием до подросткового возраста на основе этих психосоматических критериев, способствуют формированию основных функций организма. Поэтому, «при отсутствии нарушений развитие происходит равномерно — от менее сложных функций, к более специализированным (от двигательных навыков к языку). При цефалокаудальной динамике развития — от функций первого сегмента (телерецепторы) до функций седьмого и последнего сегмента (бипедализм и генитальная сексуальность), через созревание сексуальной функции («сексуальные фазы»), используя различные средства (объектные отношения) до достижения состояния интегративной зрелости, которое Фрейд назвал «генитальной стадией» и которое Райх определил бы по «оргастической потенции», поскольку организм в целом способен испытывать удовольствие и безмятежность в полной мере и систематически, что, несомненно, отражается в оргастическом опыте» (Серрано, 1984).

Весь этот процесс формирует функциональную и здоровую систему человека в процессе роста и творчества, обладающую способностью к саморегуляции (экспансивный аутопоэзис). Такая интеграция происходит при посредстве диэнцефало-гипофизарной системы, представляющей собой мостик между вегетативной и центральной нервной системами, с последующими нейрогормональными корреляциями.

Однако по нашим наблюдениям как в клинической практике при глубинной терапии взрослых, так и в профилактической помощи в системе семьи, приход нового человека в этот мир окружен требованиями социальных экосистем, которые не всегда согласуются с инстинктивными, то есть, биологическими потребностями. Возникает сильный конфликт отношений, приводящий к стрессу, потому что не удовлетворяются потребности развивающейся системы: обычные либо нежелательные беременности; роды, когда ради того, чтобы мать не испытывала боли, ее лишают опыта, который дают процессы, происходящие в матке; насилие, с которым обычно обращается с «внутриутробным организмом» медицинский персонал (Серрано, 1988, a, b). Первичная нежная привязанность грубо нарушается по причине недостатка контакта с матерью, если ребенка отдают в детский сад в первые месяцы жизни или по другим причинам, которые тормозят весь процесс формирования личной и социальной идентичности, семейные экосистемы, где нет распределения функций между членами, что усугубляет беспокойство и стресс матери и пагубно сказывается на ребенке, и многие другие ситуации, которые Райх объединил под термином «убийство Христа». Убийство нашего человеческого потенциала представителями нашего же вида. И все это игнорируется или обесценивается. Это отсутствие экологического сознания является ключевым для объяснения нашей плачевной ситуации.

Речь идет не о том, чтобы винить себя за это, но мы действительно должны взять на себя ответственность, каждый свою, в своей повседневной жизни. В наших силах многое изменить, если мы сумеем вернуть нашу человечность. Именно поэтому профилактическая беседа и вмешательство в человеческие системы так тесно связаны с нашим клиническим видением, как это было изложено в других книгах (Пинуага-Серрано, 1997; Монтеро, 2004).

Таким образом, мы сталкиваемся с такой социальной динамикой, при которой человеческие экосистемы сами являются причиной дистресса новых млекопитающих-людей. Мы видим, что «всякий раз, когда говорят о стрессе в связи с процессом болезни, ссылаются на неспособность адаптироваться, что вызывает сильный эмоциональный отклик. Изучение стресса, таким образом, вписывается в направление исследования, основывающегося на гипотезе о взаимосвязи эмоции с травмой» (Вальдес, 1983).

Теория стресса, разработанная Г. Селье (см. Карбальо, 1984), и другие теории, такие как теория «запрета на действие» А. Лабори (1979), «когнитивная иммунология» системной ориентации Ф. Варелы (2000) и Х. Матураны (1990), подтвержденная такими научными открытиями, как открытие «пептидов» (биохимическое проявление эмоций) К. Пертом и его группой в Мэриленде (см. Капра, 1996 и Янов, 2000) и «теория оргазма» В. Райха заложили биологические и эмпирические основы клинических психоаналитических гипотез и доказательств, которые Ф. Наварро определил как «соматопсиходинамическая функциональность» (Наварро, 1989, a).

Стресс или «дистресс» (см. Карбальо, 1974) способствует возникновению такой человеческой структуры, которая утрачивает способность к саморегуляции, и оттого приобретает схему принудительной, иерархической организации, когда одни функции более развиты, чем другие, существует диссоциация между частями, а потому она уязвима и неустойчива и, как следствие, склонна к контрактурам и клеточным мутациям. Чтобы поддерживать этот «аутопоэзис» (Матурана, 1990) заменяющий саморегуляцию, она постоянно должна воспроизводить защитную систему, которая, как мы уже видели, образует характеромышечный панцирь со всеми нейровегетативными и нейрогормональными последствиями, в значительной степени совпадающими с картиной глубокого стресса, и затрагивает дыхательную систему, поскольку, как предполагал Райх: «есть процесс, делающий невозможным непроизвольный контроль дыхания. Речь идет об эмоции. Страх, тревога, злость и ужас влияют на дыхание. Корковые центры расслабляют грудь, чтобы подавить рыдания, и мышцы рта, чтобы сдержать крик. Грудная клетка сжимается, чтобы подавить страх, а диафрагма замирает, чтобы не выдать эмоцию. Дыхание отражает общую функцию расширения и сжатия. Если воздухоносные пути, плевра и альвеолы недостаточно эластичны, это сказывается на дыхании. Многие модели дыхания демонстрируют привычное неглубокое дыхание. Возможно, в раннем детстве человека мало ласкали или обращались с ним агрессивно. В обоих случаях будет преобладать скорее модель страха, чем удовольствия» (Келеман, 1985).

Мы также наблюдали, что защитные реакции на факторы стресса не всегда одинаковы и в значительной степени зависят от момента развития, в который возникают эти факторы, от их интенсивности и от «объекта» или «аффективно значимой фигуры», которая их производит как напрямую, так и косвенно … До такой степени, что если эти переменные сойдутся определенным образом, могут возникнуть совершенно другие модели организации систем, формирующих человеческую структуру. А значит, способ воспринимать реальность, чувствовать, испытывать эмоции, рассуждать, вступать в отношения, двигаться, дышать, одним словом, жить будет другим.

В этом направлении исследований, начатых Ф. Наварро, и возвращаясь к текущим исследованиям по той же тематике, я описываю три совершенно различных типа структуры личности: невротическая или адаптивная, пограничная или ядерная и миметическая или психотическая и создаю систематику, позволяющую приблизиться к определению типа структуры личности и выбору специального способа профилактики и лечения.

Таким образом, развитие болезни и проявление симптоматики будет обусловлено типом структуры и повседневной динамикой (влиянием социальных экосистем), в которой развивается каждый человек, и поэтому такая систематика может также быть полезна для профилактики «биопатий или функциональных заболеваний» (Наварро, 1989, а, 1997). Ведь обычное положение дел, когда «болезнь, проявляясь тем или иным образом, становится частью нашей личной реальности, поскольку мы живем в обществе, которое незнакомо с реальными потребностями эмбриона, плода, новорожденного, ребенка, подростка и становится все более дегуманизированным» (Серрано, 2001).

Хотя одной из функций защитного панциря является предотвращение возникновения симптомов и осознания расстройства, (то что Райх определил как «невроз характера», при котором «нормальное» состояние является невротическим, поскольку предполагает адаптацию к дисбалансу и избегание патологических проявлений), мы вряд ли сможем, не теряя эмоциональной и социальной стабильности, не испытывать хотя бы иногда экзистенциальной пустоты, неудовлетворенности, тревоги, отсутствие покоя и удовольствия от обычной жизни. Моменты личностного кризиса, сомнений, неопределенности, конфликтов с партнером, на работе, в семье — это моменты, ценность которых мы должны осознавать, мы должны остановиться и прислушаться к ним, потому что это отзвуки нашего страдания, нашей внутренней неудовлетворенности, «жалобный стон», который наше «я» испускает в своем адском изгнании из глубин «платоновской  пещеры» и который мы обычно стараемся заглушить, потому что в своем наваждении мы путаем «божественное с дьявольским», считая кризис чем-то «демоническим», тем, чего нужно избегать и преодолевать любой ценой. Это позиция, которую занимает бездушная современная медицина.

Именно эти моменты, эти темные, болезненные и смутные времена могут послужить нам платформой, трамплином, чтобы пуститься в приключение по исследованию нашего внутреннего мира, предпринять путешествие в  наш личный «ад», если мы не найдем другого способа, то сделаем это с помощью психотерапевта и возможно, выбрав среди многих видов психотерапии «райхианскую кушетку». Но в любом случае, мы можем воспользоваться именно этими моментами, этими «брешами в панцире» (Райх, 1949, с), чтобы расшифровать код наших симптомов, понять, о чем они хотят нам сказать, уменьшить нашу диссоциацию и увеличить нашу способность войти в контакт с нашими истинными потребностями, продвигаясь по пути личностного роста и здоровья.

Как медицинские работники, агенты социальных изменений, а не просто нормализующая сервисная служба, в сотрудничестве с другими группами, требующими социальных и политических изменений, мы также участвуем в процессе перемен, используя профилактические и клинические методы, которые могут помочь достижению этой цели. Мы берем за основу идею В. Райха о том, что политика — это дело каждого, и она должна присутствовать во всех сферах нашей жизни.

Исходя из этой позиции, мы считаем необходимым использовать различные сеттинги или условия (кризисная психологическая помощь, фокальная терапия, глубинная терапия) при индивидуальной работе, работе с парой или с группой, в зависимости от потребностей пациента. Мы располагаем группами многопрофильных специалистов и можем эффективно помогать при большинстве расстройств личности, в психопатологических и психосоматических случаях, а также при сексуальных дисфункциях.

СПОСОБЫ КЛИНИЧЕСКОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА: КРИЗИСНАЯ ПОМОЩЬ, КРАТКОСРОЧНАЯ (P.B.C.) И ГЛУБИННАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ (V.C.E.)

В нашей школе считается, что всегда, кроме случаев, когда требуется «кризисная помощь», необходимо начинать с клинической оценки (D.I.D.E), чтобы определить ситуацию, поставить диагноз и суметь применить подходящий клинический метод в соответствии с различными человеческими структурами.

Мы постепенно вырабатывали способы действия, согласующиеся с райхианской парадигмой и зависящие от вида помощи, которая требуется взрослым пациентам, и, как уже упоминалось ранее, мы изучаем подход к работе с детьми, а также к разрешению конфликтов в супружеских парах и человеческих системах в целом (см. Серрано, 2007).

Кроме того, как мы уже видели в предыдущее главе, иногда мы сталкиваемся (особенно в общественных местах и больницах) с необходимостью оказать кризисную помощь, когда нет времени на диагностику и клиническая практика должна применяться прямо на месте. В таких случаях мы работаем по принципу «скорой эмоциональной помощи» Евы Райх (1983) и М. Херсковица (1968), и по собственным наработкам, прежде всего, опираясь на глазную гипертензию и потерю контакта, цервикальную гипертензию (шейную) и диафрагмальные спазмы. Мы занимаем активную терапевтическую позицию, с открытым энергетическим полем, и поэтому мы находимся в состоянии, когда проявляется сильная эмпатия. Во многих случаях приходится применять специальные техники телесных интервенций или давать особые установки, чтобы привлечь взгляд пациента для установления контакта и коммуникации. Это короткий и точный прием, главная цель которого — функциональное направление кризиса пациента. Чтобы затем продолжить терапию в определенных клинических условиях.   

В этой связи я не могу согласиться с описанием такого клинического вмешательства, сделанным К. Фриголой, потому что, когда я читаю это описание, у меня создается впечатление, что речь идет скорее о глубинной работе, чем о кризисной помощи, т.к., путается понятие «функция оргазма» с понятием «оргастический рефлекс». «В более широком контексте мы могли бы определить «скорую эмоциональную помощь» как влияние одной энергетической системы (терапевта) на другую энергетическую систему (пациента), чтобы устранить блоки, мешающие течению энергии либидо последнего. Целью этого является восстановление основного биологического рефлекса: функции оргазма (привести пациента к психическому и эмоциональному состоянию, из которого он может начать «любить»)» (Фригола, 2004). «Оргастический рефлекс» является одним из клинических параметров райхианской вегетотерапии (глубинная терапия), позволяющих сделать вывод, что процесс достигает клинических целей, среди них устранение защит и деструктивных импульсов и восстановление способности «любить», которое Райх назвал бы «оргастической потенцией», (Райх,1935). Однако для этого, помимо всего прочего, необходимо установление устойчивых психотерапевтических отношений, организованное клиническое пространство и значительное количество сессий глубинной терапевтической работы, а не пространство кризисной помощи («скорая эмоциональная помощь»).

С нашей точки зрения, диагностика важна не только для постановки диагноза или назначения дальнейшего лечения, но также и для возможности выбрать подходящую обстановку для каждого случая. Например, много лет проработав в глубинной терапии, мы знаем, что существует гораздо больше пациентов, бросающих вегетотерапию (глубинную) вскоре после ее начала из-за сопротивления анализу (избегание терапии), среди людей с пограничной структурой личности, особенно людей с компульсивно-мазохистическими или фаллически-компульсивными чертами, чем среди других. Анализируя факторы, могущие повлиять на это, мы пришли к выводу, что одна из главных причин, возможно, заключается в количестве сессий и их периодичности, то есть, в некоторых переменных терапевтического сеттинга. В качестве эксперимента мы решили увеличить количество ежемесячных сессий и сделать их более частыми для пациентов с описанной структурой личности. И все наладилось. Но мы также заметили, что у некоторых пациентов, которые прошли краткосрочную характероаналитическую психотерапию (P.B.C.) до прохождения вегетотерапии, уровень включенности и инсайта был гораздо выше, а число избеганий практически равно нулю, поэтому мы решили сделать это нашей обычной практикой и тем самым значительно улучшили нашу клиническую работу. Эта клиническая ситуация, а также социальное положение многих пациентов, не имеющих достаточно материальных средств, чтобы позволить себе глубокую терапию, такую как вегетотерапия, помогла создать и укрепить развитие ранее упоминавшейся системы, которую я назвал «краткосрочной характер-аналитической психотерапией» (P.B.C.) (Серрано, 1992) и которую я подробно описываю в моей последней книге (Серрано, 2007).

Поскольку цели этого фокусного вмешательства ограничены, характеристики терапевтического пространства, а также применяемые техники отличаются от тех, что используются в вегетотерапии, в этом варианте опускается этап прорыва защиты и основных блоков, регрессии и невроза переноса, потому что на это у нас нет времени. Для этого психотерапевт занимает аналитическую позицию, но более директивную, и использует много указаний, сочетая во время сессии вербальное пространство с «глазу на глаз» с введением некоторых соматических приемов, когда пациент лежит на кушетке. Сессии проходят каждую неделю, и их количество устанавливается заранее, в среднем это двадцать сессий. Индивидуальные сессии могут сочетаться с двумя групповыми сессиями в месяц, по два часа каждая (или одна трехчасовая сессия, в зависимости от конкретных характеристик группы), но они всегда начинаются с третьего этапа лечения, с третьего месяца.

Тем людям, которым по причине их экономических и клинических обстоятельств мы можем рекомендовать нашу глубинную работу с помощью характероаналитической вегетотерапии, предлагается «терапевтический контракт», который отличается от краткой разновидности, потому что цели будут совсем другие, структурного характера. В этой связи важно, чтобы пациенты были знакомы с характеристиками сеттинга или обстановки этого глубинного процесса, и таким образом устанавливается сотрудничество или «рабочий альянс» (Гринсон, 1967) на основе поставленных целей и используемых средств, среди которых будут особенности клинической обстановки. Постепенное установление «дихотомических и функциональных» «психотерапевтических отношений» способствует развитию контракта и наполняет смыслом клиническую обстановку. Эти отношения способствуют укреплению и поддержанию упомянутого «терапевтического или рабочего альянса» и аналитически перерабатывают «невроз переноса» (Фрейд, 1912), «психоз переноса» (Сирлс, 1963) или «связи отношений» (Серрано, 1991, b) и «контрперенос» (Фрейд, 1912; Райх, 1934), придавая особое значение переносу и отрицательному контрпереносу. Все это позволяет создать «клиническое пространство» — центральную ось психотерапевтического процесса.

Поэтому понятно, что характероаналитический психотерапевт или оргонотерапевт будет изменять свое поведение и отношения с пациентом в зависимости от вида терапии (кризисная, краткосрочная или глубинная) и от ее структуры.

С этой точки зрения имеет функциональное значение тот факт, что с определенными людьми тот же самый психотерапевт будет иметь более бесстрастную и нейтральную манеру, как предписывает классическая фрейдистская аналитика (в случае с людьми с невротической структурой характера). В других случаях поведение психотерапевта будет более эмпатичным и теплым, эта позиция ближе всего к течению, называемому «интерсубъективным» (применяется с людьми с психотической структурой). Такая функциональная гибкость является значительным отличием от других моделей, которые не учитывают дифференцированную структурную позицию и наблюдают в своей клинической практике противоречия или аспекты, не соответствующие ее основной направленности, что во многих случаях приводит к профессиональному кризису или к слишком механическим действиям без полного контакта с клинической реальностью.

Одним из наиболее заметных и значительных отличий между клинической практикой краткосрочного и глубинного подхода является использование одного из наших основных психотелесных инструментов, в данном случае, нейромышечных, а именно, «воздействие».

Xavier Serrano (Хавьер Серрано Ортелано), Изд. Biblioteca Nueva. Мадрид, 2011